В один день, день начала Великой Отечественной войны, счастливое детство сменилось на суровые будни войны. Казалось бы, всю тяжесть войны взяли на себя взрослые, которые, не жалея жизни, защищали все святое и, конечно, нас – детей.

А дети? Где были дети в эти суровые дни? Мы жили поступками и мыслями наших родителей, испытывали больше лишений, чем взрослые, но мы не жаловались, не просили помощи, а старались всеми силами помогать защитникам Родины.

Мне запомнились мои дни рождения. Встретил я свое шестилетие в Центральной Рижской тюрьме, среди «политических заключенных» – это 14 детей и 13 женщин. Дело в том, что отец служил в г. Лиепая (Латвия) старшиной отдельной зенитной батареи, а мама и я были с ним. Мы подлежали эвакуации морем - вглубь Союза, но, по занимаемой должности отца, – в последнюю очередь. Пока наша очередь дошла, немецкая авиация разбомбила порт и потопила все корабли, переполненные, в основном, женщинами, детьми и старшим составом. По воспоминаниям латышского писателя Лациса, залив сплошь был покрыт всплывшими белыми шапочками детей.

Часть, где служил отец, организовала для нас две полуторки для эвакуации сушей вглубь страны через г. Ригу. Военные шли впереди, очищая путь от «кукушек» и диверсантов, которые засели на чердаках и деревьях. Они же пропустили военных, а огонь сосредоточили на беззащитных женщинах и детях, но это было только начало, в пути нас перехватили немецкие самолеты, которые, не взирая на красный крест, на бреющем полете расстреливали нас в упор.

Трудно передать этот кошмар. Визг самолетов, перекошенные лица пилотов, пулеметные очереди, град бомб и снарядов. Все в огне и дыму, жаркое лето, жажда, и боль, и просьбы о помощи: «Помогите! Пить, пить!» И мама бросилась помогать, в какой-то момент забыв обо мне. Среди этого ада появился мой отец, внешне не узнаваемый, довольно грубо, чего раньше никогда не случалось, приказал маме не покидать меня, и мама прикрывала меня своим телом. Это было последнее свидание с отцом, он погиб при прорыве блокады Ленинграда.

Уже в сумерках мы на уцелевшей полуторке добрались до военного госпиталя Риги. Это было где-то 29.06.1941 г. В живых осталось 27 человек. Многие были ранены, и я в том числе. Нам оказали помощь в первую очередь, а потом женщины (наши мамы) оказывали помощь раненым военнослужащим, которыми госпиталь был переполнен. Мама принесла мне радостную весть. Дело в том, что раненый летчик Павлов, сбитый над Ригой, сказал маме, что победа будет за нами. В те часы сомнений это действительно казалось событием. Однако уже утром вошли немецкие войска и в тот же день освободили госпиталь для немецких солдат, а нас (женщин и детей) на нашей же полуторке отправили в Центральную Рижскую тюрьму. На дверях повесили надпись: «27 политических заключенных». В стенах этой тюрьмы, 6 июля, мне исполнилось 6 лет. Голод, допросы, пытки, расстрелы - для взрослых, а для детей – концлагерь для последующей отправки в Германию. Лязг железных дверей и замков, вызов на допросы, после которых мало кто возвращался. Искали членов компартии, жен офицерского состава, жен коммунистов, и тех, кто не умел или не хотел работать на великую Германию. Мама умела шить, семья беспартийная, отец-старшина, сказала, что все умеет делать и благодаря этому ее взял к себе в работники на ферму латышский айзсарг (полицейский) Ян Кремерс. Еженедельно она отмечалась в отделении полиции Кейпене, волость Заубе.

А детей в конце декабря 1941 года отправили в концлагерь «Зигверс» Елгавского уезда. Зимовали мы в летней одежде, спали в соломе на деревянных нарах. Все трудились. «Кто не работает, тот не ест». Пилили и кололи дрова для «Дампы» - молотилка для зерновых, работавшая на дровах. Грузили сено, зерновые, собирали горох, запрягались в телегу. Простуды, травматизм, болезни, побои, одежда - летняя. Я так и остался в коротких вельветовых штанишках, в которых меня застала война, а, так как они распоролись по шву, я их сшил как юбку. Здесь я и встретил очередной день рождения – свое семилетие. Мне доставалось и как самому младшему, самому слабому – и, наверное, самому вредному. Били галошами по пяткам, я терял сознание, но придерживался, мягко говоря, своего мнения. И вот однажды, после очередного побоя, я залез в канаву под осенние листья, поняв, что жизнь потеряла всякий смысл, хотел умереть. Но и здесь меня нашли, я сопротивлялся, но совершилось чудо, – передо мной явилась моя любимая мама. Трудно передать те мгновения. Я не верил своим глазам и ушам и только в ее объятиях понял, что это факт. Непросто было меня забрать из концлагеря, но поять-таки, нас выручила мамина специальность и, конечно же, ходатайство латышского айзсерга Яна Кремерса. Оказывается, среди них тоже были хорошие люди.

Свое восьмилетие я встретил, можно сказать, на свободе, вместе с самым дорогим для меня человеком – моей мамой. Правда, и здесь латыши придерживались закона: «кто не работает, тот не ест». Я очень старался, хотя у меня многое не получалось. Но мама мне помогала во всем и, самое главное, что мы были вместе и мечтали, чтобы сбылись слова летчика Павлова, мечтали о нашей победе.

Один хозяин передавал нас другому, так как два рта было уже много. И лишь перелом в военных действиях на фронте оказался полезным во взаимоотношениях с хозяевами.

В это время у меня появились друзья, в основном переселенцы из Орловской области. Это были «сорви-головы». Ко всему, в этом районе проходила центральная автомагистраль, по ней все время шли немецкие груженые машины, частично становшиеся «добычей» нашей группы (4-5 человек). Дисциплина жесткая, вплоть до применения оружия. Нас возглавлял «Вислозадый» Тольян, лет 14-15. Когда груженая машина шла вгору – один из орловцев залезал под тент, в кузов, и сбрасывал пару пакетов, остальные подбирали, относили, сторожили, следили за обстановкой. Я и здесь отличился своим упрямством, за что «Вислозадый » прострелил мне ступню.

Почти все, что мы добывали, куда-то исчезало, но задавать вопросы было непринято. Наверное, к партизанам, которые изредка посещали нас.

Мама же все горевала, что не может выполнить просьбу летчика Павлова. Он через секретаря партизанского отряда, который был им организован в окрестностях Риги, просил передать родителям в город Москву, что он погиб, но не сдался.

Немцы, в Новогоднюю ночь, окружили его партизанский отряд, который располагался в заброшенном хуторе. Павлов вынужден был застрелиться. Просьбу маме передала женщина-секретарь отряда, которую в первых числах января 1942 года бросили в камеру, где была мама. Утром ее забрали и она уже не вернулась. Просьба до сих пор осталась не выполненной. Подробности о летчике Павлове - это отдельный разговор.

В силу ряда обстоятельств мы не смогли найти ни моих сверстников, ни семьи Павлова. Попытки были, но они не увенчались успехом, а надежда все же осталась.

Уже после окончания войны сослуживцы рассказывали подробности о гибели моего отца, Олейника Петра Сергеевича. С их слов, при прорыве блокады Ленинграда завязалась ожесточенная перестрелка (дуэль) между нашей и немецкой батареей. В данном случае немцы были точнее и прямым попаданием накрыли расчет нашей батареи. Весь состав батареи погиб, в том числе и мой отец.

Олейник В.П.