Приближается 65-ая годовщина Великой Победы, праздник «со слезами на глазах», а война, как незаживающая рана, до сих пор живет в моем сердце. Я была маленькой девочкой, одиннадцати лет, но помню все, как будто это было вчера.

В 1941 году, когда началась война, я заканчивала четвертый класс средней школы. Приближались веселые, беззаботные летние каникулы. Но все планы мирной жизни в одночасье рухнули. Пришла беда в наш город. А жили мы в замечательном курортном городе Кисловодске Ставропольского края, в котором большая часть зданий  —  санатории. Во время войны все  санатории были переоборудованы под госпитали. И уже буквально в первые месяцы войны в город начали завозить эшелоны с ранеными бойцами Красной армии. Мы жили на окраине города, на станции Минутка. И вот все люди, от мала до велика, выходили на станцию встречать раненых. Когда приближался эшелон, мы выходили прямо на рельсы, махали платками, шапками, цветами, всем, что было в руках, и машинист останавливал эшелон, в котором было иногда до 30 и более вагонов. Мы быстро заскакивали в вагоны и дарили раненым цветы, фрукты, кукурузные лепешки, которые испекла мама; они, бедняжки, плакали, а многие не могли даже взять подарки, так как были забинтованы с ног  до головы. Глядя на них, мы тоже плакали, а раненые пытались хоть прикоснуться к детям, взять за руку, поцеловать, погладить по голове. В основном эшелоны были загружены очень тяжело раненными. Они лежали на полках практически без движения. В вагонах (а это зачастую были грузовые вагоны) было душно, теснота страшная и какой-то специфический запах лекарств, туалета и гниющих ран. Взрослые люди не выдерживали и быстро выбегали из вагонов, а мы, дети, пытались успеть пообщаться с как можно большим количеством раненных, для них это был праздник. Потом мы выходили, и поезд шел дальше, а мы все стояли и махали вслед поезду и посылали воздушные поцелуи, и все люди рыдали навзрыд, и взрослые, и дети. И так почти каждый день.

А еще мы ходили в госпитали давать концерты. Так как в основном это были тяжело раненые, и собрать их в зале было невозможно, мы ходили из  палаты в палату, пели фронтовые песни, плясали, разыгрывали различные сценки. Раненым очень нравилось, когда приходили дети. После концерта они сажали нас на край кровати, а, кто мог встать, сажали маленьких детей (а среди них были и семилетние) к себе на колени и шепотом, чтобы не мешать другим, беседовали с нами об учебе, о братиках и сестричках, рассказывали нам о своих детях. Они старались обойти тему войны и только по нашей просьбе могли рассказать о том, как, при каких обстоятельствах их ранили, или о своих друзьях и товарищах. Раненым больше нравились беседы-воспоминания об их и нашей мирной жизни до войны. Они вспоминали о своих детях, женах, любимых со слезами на глазах.

А еще я помню, как мы, дети от десяти до шестнадцати лет, рыли окопы и траншеи перед самой оккупацией нашего города. Мы были голодные и плохо одетые, но, что удивительно, болели очень редко, вот такой был патриотический настрой на победу.

Но больше всего горя хлебнули во время оккупации, которая длилась в г. Кисловодске всего пять месяцев, но и за это время мы узнали, что такое голод, холод в домах, когда нечем протопить печку, ежеминутный страх, что вот придут в дом немцы и всех уведут куда-то. Куда уводили людей, никто не знал. Особо жестоко враги обращались с евреями. Как только немцы пришли в город, собрали всех евреев, нацепили им большие звезды, а через некоторое время увезли всех в неизвестном направлении, а потом расстреляли всех, вплоть до грудных детей и беременных женщин. Остались в живых только те, кого удалось хорошо спрятать. У нас в доме был большой и достаточно глубокий подвал, в котором нам удалось спрятать и спасти целую семью, эвакуированую в Кисловодск из Ленинграда. Естественно, это было очень опасным мероприятием, но родители были верующие люди и сказали: «Бог поможет», - и людей спасли. Так делали многие жители Кисловодска, но это было чревато смертной казнью.

У нас в семье было четверо детей от 6 до 13 лет, мама тяжело болела, у нее был декомпрессированный порок сердца. Отец находился в горах, в партизанском отряде. По болезни и возрасту его не взяли в действующую армию. Мы выжили только потому, что отца иногда посылали в город за какими-то сведениями. Отцу удавалось ночью прийти домой и принести несколько пригоршней кукурузы или кусок перетопленного говяжьего жира, который они меняли на одежду в совхозах, находившихся в горах. Отец приходил, собирал всю необходимую информацию для партизан и ночью снова уходил в горы. А ведь это не близкий путь, 30 км в одну сторону и 30 км в другую, пешком по горам. Это было очень опасно, но немцы страшно боялись гор, ведь там в войну всюду были партизаны. Немцы в горы практически не выходили и не выезжали.

Да, многое можно вспомнить: как мы вязали носки и вышивали кисеты и посылали на фронт. Как бесконечно бомбили город и мы несколько раз за урок, по сигналу воздушной тревоги, выбегали вместе с учителями в школьный сад, по слуху пытались определить, куда летит бомба, и прятались за деревьями от осколков. К счастью, в наш сад ни разу не попала бомба, а рядом, буквально в соседние дома, попадала. А ночью при воздушной тревоге мама выводила нас, всех четверых детей, в свой сад и, пока летела и свистела бомба, пыталась прикрыть нас своим телом и громко молилась Богу. Эти молитвы я запомнила на всю жизнь.

Мужчин, в войну в городе практически не осталось, поэтому все тяготы жизни свалились на плечи женщин и детей. Я помню как мы, дети, ходили в горы, за многие километры, рубили маленькими топориками кустарник, а затем вязаночки хвороста приносили домой, чтобы мама могла сварить хоть какую-то пищу. Помню, как мы, женщины и дети, впрягали в ярмо коров и плугами пахали землю, которую зачастую нечем было сеять. На коровах же привозили и скудный урожай с полей. Все лошади были угнаны на фронт. А иногда, если не было коров, то впрягались женщины и дети и на двухколесных тачках возили урожай, сено для скота и другие тяжести. Таким же образом мы, пионеры, помогали убирать урожай и колхозам. Все лето и осень мы работали на колхозных полях. Весь урожай колхозы отдавали фронту, а жители питались только тем, что сами смогли вырастить и собрать. Самое страшное, что не было посевного материала. Я помню, как весной 1942 года после оккупации, мы посадили вместо картошки очистки картошки и получили хороший урожай. Как это получилось, никто не знает, но все были очень довольны, так как картофель и кукуруза были основными продуктами питания.

Помню, как после ухода немцев на нас напали вши, они копошились не только в головах, но и в белье. Мама стирала белье золой, так как не было мыла, а потом проглаживала его горячим утюгом. Позднее мы приспособились варить мыло из трупов лошадей, которые валялись на улицах после отхода немцев.

А еще я с ужасом вспоминаю, как после ухода немцев из нашего города, мы бегали к большому колхозному сараю, где были свалены трупы расстрелянных немцами людей. В основном это были мужчины-коммунисты, остававшиеся в городе для подпольной работы, а также женщины и дети еврейской национальности. Почему они оказались там после ухода немцев, я не помню, да, видимо, я этого и не знала тогда. Это было страшное зрелище: разложенные по полу трупы, лежащие в самых разных позах, в одежде и без нее и ужасный, непередаваемый трупный запах. Это не забудется никогда.

Помню, как писали на листках, вырванных из книг, поперек строчек; как выполняли ночью уроки при коптилках; как все время хотели кушать. Казалось, что уже никогда не наступит такое время, когда можно будет наесться хлеба вдоволь.

Да, много пережили люди в войну, а поэтому сейчас необходимо делать все возможное для сохранения и укрепления мира на Земле. Я, как участник войны, хочу пожелать, чтобы наши дети, внуки, правнуки и все будущие поколения людей не увидели того, что нам пришлось пережить.

Шамро З.А.